– Замолчи! – крикнул Борис. – Прекрати истерику! Ты меня достала, ясно? Будешь орать – точно сорвёмся!

Света закусила платок, трясясь от беззвучного плача. Ночь, которую Света ожидала с ужасом, обрушилась, укутав весь мир ватным одеялом непроглядного мрака. Ночь в горах совсем не такая, как в городе или на равнине: она полностью лишает зрения, не оставляя ни единого намёка на видимость, тусклый отблеск или зыбкое мерцание. Борис включил фары. Их бледный свет отвоёвывал у тьмы каждую пядь. Машина шла по невидимой горной дороге между небом и землёй. Изредка из мрака выныривали безмолвные памятники, как посланцы с того света – укор ушедших оставшимся. Света сжалась в дрожащий комок, закрыла глаза и, хотя и была убеждённой материалисткой, тщетно пыталась припоминать хотя бы одну молитву.

– Господи, прошу тебя, не дай нам погибнуть. – Всхлипывая, твердила про себя. – Пожалуйста, нам ещё надо так много успеть… Мы не будем больше ссориться, честное слово…

Машина остановилась.

– Приехали. – Сказал Борис.

Света открыла глаза, глянула в окно и увидела сквозь расступавшуюся мглу очертания светлых стен.

Это была одна из горных часовенок, коими славен Крит. Крохотная, отвоевавшая у горы небольшой клочок земли над пропастью, заботливо обнесённая дощатым бортиком с предупреждениями о крутом склоне и площадкой, на которую Борис подогнал автомобиль.

– Пересидим тут темень. – Коротко сказал Борис. – Ночь пройдёт быстро. Скоро восход.

– А вдруг тут бродят дикие звери или какая-нибудь шпана? – испугалась Света.

– Нет тут никаких зверей. – отозвался Борис. – Но, если хочешь, оставайся в машине.

– А ты куда?

– Выйду, осмотрюсь.

– Я с тобой. – Света вцепилась в руку мужа.

Они обошли часовенку. Дверь была заперта, но маленькое окошко приоткрыто. Изнутри пахнуло ладаном. Борис заглянул в окошко, нащупал свечу и спички. Чиркнул. Неясное пламя выхватило из мрака его лицо заострившееся от усталости, бесконечно родное. Борис посветил в окошко.