— Дети, и только дети. Взрослых и близко нельзя подпускать к этому…

— Он ведь тоже был молод, когда творил мир…

Иногда принимался спорить, возражая и не соглашаясь с собой:

— Хотя, как же молод? Он вне времени. Он живет в вечности. Какой может быть возраст? И говорить даже смешно, чтобы Господь нес, как и все мы, иго времени.

— И кроме того, молодость, это скорее разрушение. Рамок, правил, канонов…

— Но ведь дети — это невинность, чистота. Они лучше всех чувствуют праздники… А что шалят, так это ничего, ангелы, тоже, наверняка, большие шалуны.

Некоторые, наслушавшись споров одного человека с самим собой, начинали всерьез опасаться за здоровье падре.

— Как бы голова у него не треснула от трудов, — заботливо вздыхали они. — Где мы тогда другого падре найдем?

Но со временем все основные вопросы были благополучно разрешены, споры прекратились, всклокоченные волосы исчезли из окна. Метания сменил тихий скрип пера по бумаге: падре записывал ход придуманного представления. Округа облегченно вздохнула:

— Старается — то как! Хочет чтобы праздник запомнился.

И вправду, никогда в поселке не было такого. Приезжали, конечно, заезжие комедианты, но эти несерьезное все представляли, только бездельников веселить. После них в театре оставались фантики от конфет, запах вечных переездов, да следы в дорожной пыли, что выдавил их скрипучий фургон. А чтобы что серьезное представить, такого еще ни разу не было.

Ждали все с нетерпением. Наряды готовили. Жены вытаскивали из старых сундуков праздничные одежды, пропахшие крушиной и нафталином, чтобы моль не поела. Встряхивали, чихая от пыли, придирчиво осматривали: все ли в порядке, нет ли где дырочек, не торчат ли нитки.

Маленькая Мария Руденсия тоже готовилась.