Степанов посадил сразу после войны. Яблони до сих пор плодоносили.

Одна была антоновка, ее плоды еще не созрели, другая – китайка; ее золотые яблочки уже давно были сняты и сварены, и варенье лежало в подполе в стеклянных банках, прозрачное и тягучее, как свежий мед.

На чистом крыльце сидел молодой мужчина, сухощавый и светлоглазый.

Вечер был прохладный, почти осенний; все уже отцвело, отошло и отдыхало в ожидании короткой зимней смерти. И мужчина на крыльце отдыхал, пошевеливая пальцами босых ног. Он, как земля, отработал и устал.

Мужчина курил, горел огонек его сигареты.

– Здравствуйте, – сказал милиционер и снял фуражку. – Не холодно вам босиком?

Востроносая, бледная женщина, как будто уже покойница, под своим черным платком, оставив сырую простынь, испуганно уставилась на участкового. Платок у нее был по самые брови.

– Ноги горят, – ответил мужчина, – находился.

– Ничего я тут с вами присяду? Я участковый ваш.

– Я понял.

Василий Иванович сел рядом на ступеньку, мужчина протянул ему пачку сигарет.

Василий Иванович заглянул в пачку. И отказался:

– Я покрепче люблю.

Достал свои.

Посидели, подымили. Женщина забросила простыню на веревку, расправила.

Вечер был тихий, безветренный.

– Как вам у нас?

– Тихо.

– В сравнении с Москвой – конечно. Где вы проживали в Москве?

– В Бибиреве.

– Большой район, дальний. Вы на котором этаже жили?

– На девятом.

– Далеко из окна видно?

– Не особенно. Дома кругом.

– У нас просторнее. Воздух.

Женщина, повесив белье, взяла опустевший таз и направилась с ним к крыльцу, мужчины раздвинулись, давая ей проход. Она прошла неслышно, опустив глаза. Веревка разноцветных прищепок висела на шее.