Скоро дожди сошли на нет, установилось раннее лето с его ровным и долгим теплом, вернувшим к жизни скудную флору, обитающую на точке, и даже ожил мусорный пустырь за стоянкой. Сквозь промасленные тряпки, куски железа, старые шины, обломки деревянной тары и другие отходы дорожного быта проросла упорная крапива, напоминавшая под ветром всплески зеленого огня, так что потребность в дождевике отпала.

Но поездка за ним в городской дом даром не пропала.

Это был все-таки дом, а не вагончик на колесах, и в ближайший понедельник Саня съездила в трест общепита, где деловым, возражений не допускающим тоном заявила, что берет неделю за свой счет (перечить ей было сложно — отпуск она брала первый раз за столько-то лет), договорилась с шофером трестовского "уазика", вернулась на точку, отключила электричество, перекрыла воду, завернула за угол и сказала: пошли, Сережа.

Он не спрашивал — куда? зачем? — послушно следовал в полушаге сзади, ведомый уверенной рукой Сани, и тем же манером, не выпуская Сережину руку, она провела его по дому, давая по ходу пояснения: тут веранда... Или: комната, здесь можно ужинать и смотреть телевизор. Или: спальня, здесь мы будем спать. И так далее: чулан, сарай во дворе, летняя кухня — плита газовая, водопровод, все, как у людей.

Завершив обход, она устало, точно носила тяжести, опустилась на ступеньку крыльца, сказала: ну вот так, Сережа, а он стоял перед ней, покачиваясь с пятки на носок, насупившись, капризно поджав губы, потом во второй раз подал голос: что это? Она поднялась и тихо выдохнула ему в лицо: это наш, Сережа, дом.

Два дня он провел в четырех стенах, сидя за круглым столом под мохнатым колпаком абажура, набрякшего пылью, тупо глядя перед собой на свежую скатерть, испещренную кольцами кружевного узора, точно кто-то кинул в центр стола камешек, пустив по льняной поверхности круги, а на третий день он исчез.