Пожалуй, примерно так должна была бы говорить эта женщина с очень усталыми глазами, но, когда вошла в унылый обеденный зал, услышала кисловатые общепитовские запахи, дотронулась до влажных, подернувшихся мутью граненых стаканов на подносе, она поняла, что объяснить этой бледнолицей поварихе ничего не сможет: все это слишком сложно, сложно, сложно.

И лучше им просто посидеть друг напротив друга, помолчать, выпить, повздыхать да и разойтись в разные стороны.

Они уехали, Саня, разгромленная алкоголем (почти всю бутылку усидели), доковыляла до вагончика, повалилась на кровать, и погрузилась в вязкий, медленно текущий по жилам сон, и пролежала так до самого утра. Проснулась она бодрая, но поднялась не сразу, некоторое время лежала, нежась в перине, которая, наверное, еще хранила воспоминания о спавшем здесь летучем человеке, укатившем с первым светом неизвестно куда и ничего не оставившем после себя, ничего, никакой вещественной памяти.

Хотя отчего же? Так уж он ничего и не оставил?

Да, в вагончике едва слышно пахло дымом. Кто-то с утра пораньше жег на огородах костер.

И, значит, все ничего, надо только дождаться.

Будет осень, с ней наплывут на точку настоящие дымы, пухлые и тяжелые, потом наступит зима, и ее надо будет пережить в ожидании дымов весенних, а там уж как-нибудь станем жить заново, уж как-нибудь, как-нибудь.

Похоже, разговор между мужчиной и женщиной, сидевшими за крайним столиком в уличном кафе, уютно накрытом пологом дикого винограда, происходил не самый приятный. Наконец мужчина, резко махнув рукой, поднялся и направился к Смоленской площади, а она повернула голову, и уперлась взглядом в Сергея. В огромных ее и поразительно ярких зеленых глазах, тонально почти сливавшихся с сочной зеленью живого тента, стояло выражение недоумения: словно она впервые в жизни видела уличного художника.