– Всему свое время. Это на десерт.

Элиаз слегка отстранился и обеими руками поднял перед ней картину.

Замкнутая в кольце его рук, женщина не смотрела на картину, молчала, опустив голову.

– Ну посмотри же. Как тебе?

Лоис наклонилась, выскользнула из-под вытянутой руки. Ее хорошо сделанное лицо, только что такое определенное, было слегка смято, сместились четко намеченные черты, сквозь них на мгновение проступил возраст.

– Это такие твои любовные игры? – спросила она, слегка задыхаясь.

Отвернулась и быстрыми прикосновениями пальцев вернула лицу его обычные очертания.

Но Элиаз и не смотрел на ее лицо.

– Нет, моя радость, это мои торговые игры. Художнику тоже надо кушать каждый день.

– А! Ну, тебя ведь твой арабский друг даром накормит!

Элиаз поморщился:

– Оставь, зачем же так. – Ему становилось тягостней с каждой минутой. Он опустил картину, приставил ее к стене. – Так что скажешь? Нравится?

– Сойдет. – Она мельком взглянула на картину. – Повешу куда-нибудь.

Сколько?

Элиаз назвал цену.

– Ну, это ты перебрал. Четверть будет в самый раз. Только вынь из рамы, велика, неудобно везти. Оставь на подрамнике и заверни, ничего ей не сделается.

Она говорила деловым, сухим тоном, словно это не она только что дрожала и извивалась у него в руках. И лицо ее было прежнее, отчетливое и не выражающее ничего, кроме превосходства и легкой иронии.

Торговаться Элиаз не стал, на большее надеяться было трудно. Ему хотелось одного: чтоб заплатила и ушла. Он быстро открепил подрамник от рамы и стал заворачивать картину в специально заготовленную для этого подарочную бумагу.

– Красивая бумага, – сказала Лоис.

Хм, бумага красивая. Ну и черт с ней, только бы поскорей.

Заворачивал он неловко, жесткая бумага пружинила на сгибах, картина выскальзывала из неуклюжей упаковки.

Лоис тем временем прохаживалась по галерее. Толкнулась в полуоткрытую дверь и со словами: “А, ты здесь и живешь!” – вошла в заднюю комнату. Ну и пусть, пусть полюбуется, как живет бедный художник. “Тебя именно деньги возбуждают”, вот стерва.