Через минуту оттуда послышались высокие, взвизгивающие звуки. Чего это она, чего смешного нашла, удивился Элиаз, торопливо обматывая пакет клейкой лентой. Или истерика? Плачет? Ну, беда.

Но Лоис вовсе не плакала. Она вышла из комнаты, держа открытый альбом с фотографиями. Она листала его и заливалась натужным хохотом:

– Какая прелесть! Вот, например, четвертого числа – ну, эта так себе… восьмого… н-да… А вот тринадцатого – эта даже и ничего… четырнадцатого, пятнадцатого она же… Двадцать шестого… ну, дело вкуса… Пятого – ох, не могу! ты с этой что, из жалости?

Или так приспичило? Двенадцатого – ого, сразу две! Откуда силы берешь? Двадцатого… Значит, и я могла сюда попасть? под сегодняшним числом?

– Ты до сих пор можешь, – угрюмо сказал Элиаз, проклиная себя за забывчивость. Хотел же убрать.

– А, нет. Вторая попытка не дается. И потом, – она бросила альбом на стол и выдержала паузу, – зачем? Я ведь уже купила картины.

– Нет, ты еще ничего не купила.

– Ну как же. Здесь одна… Мбaшина, – она погладила свою сумку, затем подхватила под мышку упакованную картину, – а вот вторая.

С улицы, совсем близко, донесся автомобильный сигнал. Та, та, татата, тататата-тата, отчетливо выговаривал гудок.

– Это не тебя случайно?

– Нет, к соседям, я думаю. Это у нас таксисты так вызывают пассажира.

– А, вот это кстати!

И Лоис быстро пошла к двери.

Элиаз бросился за ней.

– Подожди, куда же ты? Я тебе вызову такси!

– Ничего, я к этому попрошусь. Наверняка же поедут в город! Быстрее будет.

– Но… Лоис, ты ничего не забыла?

Она остановилась в дверях.

– Забыла? Да нет, вроде все со мной.

Та-та-татата, настойчиво требовал гудок.