Когда сосновый ящик вынесли из дверей, миссис Панесса, согнувшись от горя, в одиночестве просеменила за ним.
Вилли отвернулся.
— Отчего он помер? — хрипло спросил он у жильца.
— А почем я знаю?
Но миссис Панесса, идя за гробом, услышала.
— От старости! — тонким голосом прокричала она.
Вилли хотел сказать что-нибудь хорошее, но язык висел у него во рту, как высохший плод на ветке, а сердце походило на окно, замазанное черной краской.
Миссис Панесса уехала жить сначала к одной дочке с каменным лицом, потом — к другой. А счет так и не был оплачен.
Плакальщики
Кесслер, бывший закупщик яиц и масла, жил один, на пособие. И хотя ему давно стукнуло шестьдесят пять, любой оптовик, закупавший масло и яйца, взял бы его на службу, так быстро и умело он разбирал и сортировал товар. Но характер у него был сварливый, его считали склочником, и оптовики обходились без него. Оттого он и ушел с работы и жил один, очень скромно, на свою пенсию. Кесслер занимал тесную дешевую квартирку на верхнем этаже запущенного многоквартирного дома на Ист-Сайде. Никто к нему не ходил, должно быть оттого, что надо было долго подыматься по лестнице. Так он и жил, в одиночестве, как прожил почти всю жизнь. Когда-то у него была семья, но он возненавидел свою жену, своих детей, они ему только мешали, и через несколько лет он от них ушел. Больше они не виделись — он их не искал, да и они о нем не справлялись. Прошло тридцать лет. Он понятия не имел, где они сейчас, и никогда о них не вспоминал.
Хотя он прожил в доме лет десять, его почти никто не знал. Рядом с ним на пятом этаже с одной стороны жила семья итальянцев — три пожилых сына и сухонькая старушка, их мать, а с другой стороны — угрюмая, бездетная немецкая пара по фамилии Гофман. Соседи никогда не окликали его, да и он, встречаясь с ними на узкой деревянной лестнице, никогда не здоровался.