Он вычистил перила и натер их так, что они сияли по всему ходу, и отполировал порошком и суконкой почтовые ящики до того, что в них можно было глядеться, как в зеркало. Он и себя увидел в отражении — тяжелое лицо с неожиданными рыжими усами, которые он недавно отпустил, коричневую суконную кепку, оставленную недавно выехавшим жильцом в шкафу, среди хлама. Этта помогала ему в работе, и они вычистили весь подвал, вымели темный двор под перекрещенными веревками для белья, торопливо выполняли любую просьбу жильцов, даже тех, кого недолюбливали, везде чинили раковины или уборные. Работали они оба до изнеможения, с утра до вечера, но, как они и предвидели, денег от этого не прибавилось.

Однажды утром, когда Вилли начищал до блеска почтовые ящики, он нашел в своем ящике письмо. Сняв кепку, он распечатал конверт и, поднеся липок к свету, прочел кривые, дрожащие строчки. Миссис Панесса писала, что муж у нее заболел, лежит дома, и денег у них нет, так что не может ли он заплатить ей хоть десять долларов, остальное подождет.

Он изорвал письмо в клочки и весь день прятался в подвале. Вечером Этта, искавшая его повсюду, нашла его в котельной, за трубами, и спросила, что он тут делает.

Он рассказал ей про письмо.

— Да разве от этого спрячешься? — уныло сказала она.

— А что мне делать?

— Спать иди, чего же еще.

Он лег спать, но на следующее утро вскочил чуть свет, натянул комбинезон и выбежал из дому, накинув пальто на плечи. За углом он нашел ссудную лавку, где ему, к великой его радости, дали за пальто ровно десять долларов.

Но когда он прибежал домой, напротив, у дверей, стояло что-то вроде катафалка и двое в черном выносили знакомого вида сосновый ящик — очень маленький и узкий.

— Это кто помер, ребенок, что ли? — спросил Вилли у кого-то из жильцов.

— Нет, старик, Панесса его фамилия.

Вилли лишился речи. Глотка у него словно окостенела.