— Значит, все это обман?

— Мы часто притворствуем, — сказала она. — Страна у нас бедная.

Они вошли в главную картинную галерею. Изабелла показывала картины Тициана, Тинторетто, Беллини, и Фримен только ахал, но у выхода она обернулась к нему со смущенной улыбкой и сказала, что большая часть картин в галерее — копии.

— Копии? — Фримен был шокирован.

— Да, хотя тут есть неплохие оригиналы ломбардской школы.

— А все Тицианы — копии?

— Все.

Это его немного расстроило.

— А как скульптуры? Тоже копии?

— По большей части, да.

Он помрачнел.

— Что с вами?

— Как это я не смог отличить копии от оригиналов?

— Что вы, многие копии исключительно хороши, — сказала Изабелла. — Нужно быть экспертом, чтобы их отличить.

— Да, многому мне еще надо учиться, — сказал Фримен.

Но тут она взяла его руку, и ему стало легче.

— Зато гобелены, — сказала она, проводя его по длинной галерее, увешанной вышитыми коврами, темневшими в заходящем солнце, — зато они все настоящие и очень ценные.

Однако на Фримена они впечатления не произвели: длинные, от пола до потолка, синевато-зеленые ткани с пасторальными сценами — олени, единороги и тигры резвились в лесу, впрочем, на одном гобелене тигр убивал единорога. Изабелла быстро прошла мимо них и ввела Фримена в комнату, где он раньше не был: тут на гобеленах изображались сцены из дантова ада. Они остановились перед изображением извивающегося тела прокаженного, покрытого страшными язвами, он рвал их ногтями, но зуд вовеки не прекращался.

— А за что ему такое наказание? — спросил Фримен.

— Он солгал, что умеет летать.

— И за это человек попадает в ад?

Она ничего не ответила. Галерея стала темнеть, мрачнеть, и они вышли.