Но могли возникнуть неожиданные осложнения, а вдруг ее расстроит это открытие? Он часто подумывал и о другом выходе: переменить фамилию (сначала он хотел назваться Ле Вэн, но потом решил, что Фримен лучше) и забыть, что он был рожден евреем. Никого он этим не обидит, и его никто не осудит: семьи у него не было, он был единственным сыном своих покойных родителей. Какие-то родственники жили в городе Толедо, в штате Огайо, но они оттуда не приедут и никогда о нем не вспомнят. А когда он с Изабеллой вернется в Америку, они могут жить не в Нью-Йорке, а где-нибудь в Сан-Франциско — там его никто не знал и никогда «про то» не узнает. Чтобы все это уладить и еще кое-что подготовить, он охотно раз или два съездит домой. Что же касается свадьбы, то им придется обвенчаться здесь, иначе он не сможет увезти ее в Америку, и венчаться надо будет в церкви, — он и на это был готов, лишь бы скорей. Все так делают. Так он решил, хотя и от этого решения ему легче не стало: не в том было дело, что он отрекся от своего еврейского происхождения — да и что оно ему дало, кроме неприятностей, чувства неполноценности, воспоминания о всяких неудачах? — нет, его мучило, что он солгал своей любимой. Любовь с первого взгляда — и тут же ложь. Ложь разъедала его сердце, как язва. Впрочем, что поделаешь, если уж так случилось.

Он проснулся наутро, и снова его одолели сомнения: что будет с его планами, есть ли возможность их выполнить? Когда же он снова увидит Изабеллу, уж не говоря о том, когда же они поженятся? («Когда?» — шепнул он ей, садясь в лодку, и она неопределенно ответила: «Скоро» Но «скоро» могло тянуться безжалостно и бесконечно.) Почта не принесла ничего, и Фримен впал в отчаяние. Неужто, спрашивал он себя, это безнадежная фантазия соблазнила его каким-то правдоподобием? Не выдумал ли он несуществующее чувство — ее чувство к нему, не придумал ли возможность какого-то совместного будущего? Он отчаянно искал хоть какой-нибудь зацепки, чтобы не впасть в глубочайшую меланхолию, как вдруг раздался стук в дверь.