В понедельник утром Фримен не знал, куда ему деваться. Он проснулся, обуреваемый воспоминаниями страшной силы, то приятными, то тягостными, они грызли его, он грыз их. Он чувствовал, что надо было лучше использовать каждую минуту свидания, он не сказал ей и половины того, что хотел, — о себе, о том, как хорошо они смогут жить вместе. И он, жалея, что не мог быстрее доплыть к плоту, с волнением думал, что могло бы произойти, попади он туда вместе с ней. Но воспоминания остаются воспоминаниями — их можно только зачеркнуть, но изменить нельзя. С другой стороны, он был доволен и удивлен тем, чего он достиг: вечер с ней наедине, ее прекрасное тело, доверчиво и просто открывшееся ему, ее поцелуй, невысказанный обет любви. Желание жгло его до боли. Весь день он бесцельно бродил, мечтал о ней, глядя на блистающие в матовом озере острова. К ночи он совсем изнемог и лег спать, подавленный всем, что пришлось пережить.

Все же странно, думал он, лежа в постели в ожидании сна, что из всех назойливых забот его больше всего мучила одна. Если Изабелла полюбила его или вскоре полюбит, он это чувствовал, то силой любви они постепенно преодолеют все трудности. А он предвидел, что трудностей будет немало, и, должно быть, главным образом из-за ее семьи. Но, с другой стороны, многие итальянцы, включая и аристократов (иначе зачем бы они послали Эрнесто вынюхивать насчет тамошних условий?), считали жизнь в США отличной жизнью для своих дочек на выданье. При столь благоприятных обстоятельствах все как-нибудь наладится, особенно если Изабелла, девушка вполне независимая, с интересом поглядывает на Звездный берег за океаном. Семья не помешает ему умыкнуть ее. Нот, больше всего его беспокоило, что он ей солгал, будто он не еврей. Конечно, он мог сознаться, сказать, что они познакомилась вовсе не с Фрименом, любителем приключений, а с Левиным. Но этим можно все погубить: ясно, что с евреями она дела иметь не желает, иначе зачем бы она в первую же минуту задала этот коварный вопрос? А может быть, ему не надо ни в чем признаваться, пусть она сама, прожив подольше в США, поймет, что там быть евреем вовсе не преступление, и можно смело сказать: там прошлое не играет никакой роли.