Изабелла только изредка что-нибудь ему показывала и больше молчала, думая о своем, но Фримен дал ей полную волю — пусть их отношения расцветают сами по себе, он и этим доволен. Но время тянулось бесконечно — так долго они ехали. Наконец трамвай остановился, и они пошли к вершине горы по лугу, густо поросшему цветами. Хотя туристы толпой шли за ними, но плато на вершине было широким, и они стояли вдвоем, будто вокруг никого не было. Под ними, на зеленых волнах долин Пьемонта и Ломбардии, семь озер лежали зеркалами, отражая неизвестно чьи судьбы. А высоко вдали кольцом изумительных снежных вершин вздымались Альпы. «О-о», — пробормотал он и умолк.

— У нас тут говорят: «un pezzo di paradiso саduto del cielo»

— Правильно, — сказал Фримен. Он был глубоко взволнован величием дальних Альп.

Она называла вершины — от Розы до Юнгфрау. Глядя на них, он чувствовал себя на голову выше, он был готов совершить подвиг на удивление человечеству.

— Изабелла… — начал Фримен. Сейчас он попросит ее стать его женой. Но она стояла как-то обособленно, и по лицу ее разлилась бледность.

Плавным движением руки она обвела снежные горы:

— Как они — эти семь вершин — похожи, на Менору, правда?

— На что? — вежливо переспросил Фримен. Он вдруг с испугом вспомнил, что она могла увидеть его голым, когда он выходил из озера, и ему хотелось объяснить ей, что в лучших родильных домах обрезание считают обязательным. Но он не посмел. А вдруг она ничего не заметила?

— На семисвечник, и в нем белые свечи подымаются к небу, разве вы не видите? — сказала Изабелла.

— Да, что-то вроде того.

— А может быть, для вас это корона божьей матери вся в алмазах?

— Может быть, и корона, — растерялся он. — Все зависит, как смотреть.

Они спустились с горы и поехали на берег озера. Трамвай шел вниз быстрее, чем наверх. У озера в ожидании Джакоббе с лодкой Изабелла, глядя затуманенными глазами на Фримена, сказала, что должна ему признаться в одной вещи. Ему очень хотелось сделать ей предложение, и он с надеждой подумал: сейчас она скажет, что любит его.