— Что ж, — Бурк великодушно его простил, — кто-то должен был оставаться дома. — Он шумно отхлебнул из стакана. — Моя самая большая ошибка состояла в том, что я не стал дожидаться, пока меня выгонят из Югославии. — Подтверждая свои слова, он энергично кивнул.

Арчер молчал, надеясь, что его нежелание продолжать разговор не останется незамеченным. Но Бурк оседлал любимого конька и уже не мог остановиться.

— Я уехал по собственной воле, вместо того чтобы подставить свой зад под крепкий пинок, и я не писал о том, что Тито каждое утро насилует монахиню, а уж потом садится завтракать. Вот тогда на меня и легла тень подозрения. Я говорил то, что должен был сказать, как честный человек, и эти мерзавцы прихватили меня. Могущественные государственные агентства, Арчер, пытаются оседлать информационные потоки. Могущественные и зловещие агентства ополчились на честных людей, — прошептал он со стаканом у рта. — Не смейся, Арчер, не смейся. Где-нибудь кто-нибудь вносит сейчас твое имя в список. На уровне вершин деревьев. — Бурк допил виски и поставил стакан на стойку. Без стакана он выглядел совсем опустившимся и одиноким. — Арчер, ты можешь одолжить мне тысячу долларов?

— Знаешь, Вуди… — начал Арчер.

— Ладно! — Бурк замахал руками. — Действительно, с чего это ты должен одалживать мне деньги? Мы едва знакомы. Я же выпивоха, которому скоро перестанут наливать в кредит. Да еще изо дня в день рассказываю одну и ту же историю. Забудь. Не следовало мне обращаться к тебе с такой просьбой. Просто мне очень нужна тысяча долларов.

— Я могу одолжить тебе триста. — Названное число удивило Арчера. Он собирался предложить сотню, но не три.

— Благодарю, — кивнул Бурк. — Очень мило с твоей стороны. Мне нужна тысяча, но три сотни, полагаю, тоже не помешают.

Эррес повернулся к ним спиной и сказал что-то мужчине, сидевшему слева от него. Всем своим видом он показывал, что занят разговором.