В тот день Харпа впервые приняла участие в акции протеста. Раньше она не одобряла подобные мероприятия, считая, что такого рода проявление политического темперамента совершенно неестественно для исландцев, а демонстранты просто не понимают сложностей создавшегося положения. Но вот Харпа наряду с тысячами других сограждан лишилась работы. Она умела считать и знала, что долги банков страна будет вынуждена выплачивать десятилетиями. То есть Маркус, ее трехлетний сын, доживя до сорока, все еще будет спасать банки от банкротства.

Возмутительно! В высшей степени возмутительно.

Вина лежала на Олафуре Томассоне, на других политиках, на банкирах и на Габриэле Орне.

Разумеется, и на Харпе лежала определенная доля ответственности за это. Потому что она воздерживалась до настоящего времени от выхода на демонстрации. Но теперь, когда она тоже стучала по кастрюле и выкрикивала лозунги, сознание вины лишь усиливало ее ярость.

Митинг начался спокойно. Писатель, музыкант и восьмилетняя девочка произносили воодушевляющие речи, развевались исландские флаги, совсем не вызывающе трепетали транспаранты с протестными текстовками — в общем, атмосфера была скорее карнавальной, чем мятежной.

Но подспудно копившееся негодование прорывалось все чаще и чаще.

Полицейские в шлемах и черных мундирах, выстроившись перед зданием парламента, ограждали проходивших в него политиков от толпы. У них были дубинки, щиты и красные баллоны с перцовым аэрозолем. Одни, рослые, широкоплечие, оттесняли толпу. Другие стояли на месте, кусая губы.