Они прикончили бутылку красного вина и сосредоточились на бренди.

Харпа подыгрывала Синдри; ей льстило его внимание, а то, что он говорил, было действительно интересно. Однако более всего ее занимал Бьёрн. Он невозмутимо сидел, слушая Синдри, спокойный, сдержанный и все еще разъяренный, не пытаясь вместе с тем разыгрывать классическое мужское соперничество за ее внимание. Тем не менее она заметила, что он то и дело бросает на нее взгляды.

В общем, Харпа была довольна, хотя на какую-то минуту и почувствовала себя виноватой из-за того, что оставила Маркуса, но ее мать будет рада присмотреть за ним. Она вечно призывала Харпу перестать хандрить, чаще бывать на людях и познакомиться с каким-нибудь мужчиной. Мать была права. После того как Габриэль Орн ее предал, она почти все время сидела в своем маленьком домике в Селтьярнарнесе.

— Знаю, по моему виду этого не скажешь, — обратился к ней Синдри, — но я фермер. Во всяком случае, я из семьи фермеров. То есть пока банк не вынудит нас продать ферму.

— Что произошло? — спросила Харпа.

— Притесняют всех, — пояснил Синдри. — Даже фермеров. Мой брат, занимающийся теперь всем хозяйством, не в состоянии выплатить долги. Так что ферме конец. — Он провел указательным пальцем по горлу. — Вот такие дела. Ферма, существовавшая в течение поколений и упомянутая в Книге учреждения семейной собственности, уничтожена. Это разбивает мне сердце.

Харпа знала, что фермерское сельхозпроизводство представляет собой один из немногих секторов экономики, выигравших от падения кроны, но не хотела возражать.

Синдри же совсем разошелся.

— Фермеры — это подлинная душа Исландии. Как Бьяртур. — Он указал на картину, запечатлевшую перенос пребывающей в бессознательном состоянии девицы через болото. — Знаете, это моя работа.