Бежал за портфелем, а сам думал, что каких-нибудь семь лет назад он был таким же, как Марьяна. Но всё забылось, ни капли из того не помнит, из детства. А что у него сейчас? Может, птицство, а вдруг коровство?

Нет, Светлана Леонидовна всё-таки не такая зануда, как он думал про неё раньше. Наверное, если бы не она с этим дневником, не задуматься бы ему сегодня.

А задуматься нужно, что написать: он же не Перепёлкина! Перепёлкина уж постаралась, нагрохала в своём дневнике три страницы. Давала ему почитать свою хряпу: «Вернувшись из школы, я уже через час подумала: пора браться за уроки! Когда я сделала уроки, то подумала, что пора ужинать. Стала ужинать и выплюнула из картошки жареный лук. Ненавижу жареный лук, а мне суют…»

Вот опять задуматься надо: с одной стороны — набитая дура, а с другой — все её хвалят, и староста класса она, и фотография её висит на доске «Равняйтесь на лучших!». И на самом деле она — лучшая из девчонок, даром, что ли, он четыре года с ней рядом сидит. Как же так?!

Перепёлкину все хвалят, а про него ни от кого хорошего слова не добьёшься. Одно и то же: «Хулиган Кукушкин! Опять этот невозможный Кукушкин… Этот Кукушкин опять!»

Не так они смотрят на него, не так! По-другому надо. Он и сам понимает, что не сахар, но всё-таки есть в нём что-нибудь хорошее, в конце-то концов. Но где оно?! Кто докопается…

И вчера вот. «Давайте учиться слушать музыку!» — сказала Светлана Леонидовна, и они все как захохочут. Смешно это — учиться слушать, что они, глухие? Принесла в класс скрипку и пиликала весь воспитательский час, хотя она у них по русишу и литературе, не по пению!

На перемене Пчелинцев полез в футляр, и одна струна у скрипки лопнула — прямо ему по лбу. Светлана Леонидовна пришла, чуть не заплакала. «Кто? Зачем? Неужели вас даже музыкой не пронять, какие вы чёрствые, бессердечные!»