Милая Полина, умершая престранно, давным-давно. Престранно? Патрон наклоняется к зеркалу. Что странного вы в этом видите? Его лицо постепенно искажается недоброй гримасой. Разве смерть не всегда является странной? Гримаса ожесточается, застывает в маске Химеры, которая какое-то мгновение созерцает себя. Затем закрывается один глаз, по рту ползет судорога, одна сторона лица сжимается, появляется еще более отвратительное чудовище, чтобы тотчас же раствориться, уступив место какому-то спокойному и почти приветливому образу. Глаза Полины.

Странной? Не является ли она чем-то самым естественным на свете? Посмотрите на этого Дюпона, куда страннее, что он не мертв. Патрон начинает потихонечку смеяться каким-то беззвучным, безрадостным смехом, напоминающим смех лунатика. А вокруг, глядя на него, начинают смеяться привычные призраки; каждый скалится по-своему. Они даже чуть перебарщивают, заливаясь раскатами хохота, толкая друг друга локтями в бок и шлепая друг друга что есть силы по спине. Как же теперь заставить их замолчать? Их больше. И они у себя дома.

Застыв перед зеркалом, патрон смотрит на то, как он сам себе смеется; изо всех сил старается не замечать других, которыми кишмя кишело кафе, распоясавшийся легион легких покалываний в сердце, скопившиеся за пятьдесят лет почти невыносимого существования отбросы. Гам стал нестерпимым, верещанье и тявканье слились в одном ужасном хоре, и вдруг, во внезапно наступившей тишине, раздается звонкий смех молодой женщины.

— К черту!

Патрон обернулся, освободившись от кошмара благодаря своему собственному крику. Никого нет, ни Полины, ни тех. Он обводит взглядом зал кафе, который мирно дожидается тех, кто вот-вот придут, стулья, на которые усядутся убийцы и их жертвы, столы, за которыми они будут отмечать первое причастие.