Она никому раньше не рассказывала, таила даже не в сердце, а где-то в подбрюшной глубине. А теперь такая наступила свобода — кричи всю генетическую правду. Все, что должно произойти, ужасно. Но и прекрасно. Хотя об этом лучше ей помолчать. Но временами ее охватывало еврейское счастье. И ей хотелось танцевать на площади имени Рожнова, на центральной площади, где в давние времена стояла трибуна, а мимо проходили манифестанты со знаменами и транспортабельными мордами.

Догорал «Универсам».

— Женя! Женечка-а-а-а… — крик постепенно стал жухнуть, будто наступила осень.

Криволапов все еще смотрел, как Зинаида Фантина дергала траву между грядок. Заслеженная пристальным взглядом, Зинаида оглянулась. Она поняла: наступила та решающая минута, когда надо или встать, или совсем исчезнуть в сладкой чащобе нечаянной любви.

На улицу Кирилла Седова прямо из окон выбрасывали вещи.

Нина Борисовна быстро сняла свой розовый халат. Вынула из шкафа платье с большими красными розами. Дверцы шкафа сами широко открылись. Подумала: не будет ли вызывающе в такие минуты. Но сама же себя одернула: о чем я? Красные розы — знак опасности и любви.

Дом начал раскачиваться. Нина Борисовна для впущения в свои легкие свежего воздуха с поспешностью выбежала на порог. На противоположной стороне улицы она снова увидела высунувшегося наполовину из окна Эраста Христофорова. И, ах-ти… беда… деготь сна обильно потек на ее веки, но этот деготь положительно имел запах грейпфрута. И она вплыла в сон, совершенно определенно чувствуя близость Христофорова.

О, Эраст… О, Эраст… О, Эраст… О, Эраст…

— Бяша… Бяша… — звала коз из оврага Викентьевна. Она слышала наверху в городке грохот и треск домов. — Ой, беда… Бяша… Бяша…

— Где же Василь Васильевич? — старался остановить бегущих по улице людей Шерстопятов.

Никто ему не отвечал.

В маленьком городском саду у летнего театра «чи-уит-уит» пели горихвостки. Синицы и воробьи, будто осенью, летали едиными стаями. Метались по небу вороны. Их тревожный крик «кар-кар» еще больше пугал людей.