- Да нет же, не подслушивала я ничего! - возразила жена. - Кто-то из вас постучал в стену или в дверь - я проснулась, решив, что пора к заутрене.

- К заутрене? - зевнул сапожник и стянул с себя куртку. - Для меня все это - что еврейская грамота...

- В двенадцать ночи в монастыре, - пояснила ему жена, - всегда стучат в двери, и надо вставать с постели и идти петь хвалу воскресению Спасителя. Поверх рясы надевают ночные блузы, но, несмотря на это, все мерзнут и дышат себе на руки. Это и есть заутреня. Когда в два часа ночи, отслужив, мы снова ложились в постель, мне казалось, что лучше этого ничего не бывает.

Сапожник потушил свет и улегся.

- Это еще не все, - продолжала женщина. - В половине шестого, а летом, бывало, и в четыре утра, опять велели вставать, и начиналась утреня, и сразу за ней - литургия. Правда, вес четырнадцать дней аббатисса показывалась только на заутрене, Она была старая-престарая, но мне не давала никакой поблажки, хотя накануне я болела и мне даже делали кровопускание... Семь раз в день я должна была петь в хоре: "Officium", месса, шестой и девятый час, да еще литании, да к тому же по постным дням "Miserere", а по Марьиным - процессии... Иногда у меня не было сил прибрать мою комнатку.

- Мы тоже всегда делали уйму работы на судне, - начал вспоминать сапожник. - Баланда никому не доставалась даром. А работать на помпе - это тебе не литании петь. Тут каждую кость у себя чувствуешь, можешь мне поверить. Но хуже всего было то, что во время отдыха ни о чем, кроме женской юбки, не думалось.

- Были в монастыре и мужчины, - продолжала жена. - Капеллан, который исповедовал аббатиссу, сторож и садовник, что работал с благословения. Он-то и помог мне сбежать. Это было нелегко. Он потребовал слепок ключа, а у меня не было воска...

- Воска? А к чему тут воск? - отозвался сапожник. - Разве ты не знаешь, что из хлебного мякиша, если его хорошенько помять, можно сделать отличный слепок! За ночь он станет твердым, как камень. И вообще, разве в монастыре не дают восковых свечей?