Увидел огромную площадь, сплошь покрытую развалинами, остовы разрушенных зданий, разорен­ный парк, сломанные и обгоревшие деревья. Там, где раньше была улица, люди в запыленной одежде набрасывали кана­ты на острые выступы стен и тянули до тех пор, пока стена не рушилась, поднимая столбы пыли. Неподалеку стоял зеленый «виллис», рядом с ним двое черных как смоль американских солдат любезничали с рослой, грудастой немкой. Мы все вы­лезли, Джонсон подбежал к солдатам и крикнул по-англий­ски: «Не стреляйте, мы узники концлагеря!» Помолчав, Шель продолжал:

— Нам предоставили квартиру, обеспечили одеждой и продовольствием. Джонсона сразу же объявили героем и че­ствовали по любому поводу. Потом он, кажется, получил ка­кую-то медаль и повышение. Вскоре он начал работать в ко­миссии по денацификации и поселился в отдельной квартире. Насколько мне известно, он остался жить в Германии.

Шель замолчал. Сквозь закрытые ставни доносился шум автомобилей, лязг трамваев. Главный редактор газеты «Вроцлавская трибуна» взглянул на него испытующе. Он знал его много лет и ценил как добросовестного, инициативного работ­ника. Они вместе начинали в этой газете. Теперь он возглав­лял там зарубежный отдел. Их разговор в тот вечер был связан с предстоящей поездкой Шеля в ФРГ.

Слушая рассказ Шеля, главный не мог отделаться от впе­чатления, что он рассказывает не все и что за его воспомина­ниями кроются другие, значительно более важные дела.

— А Траубе? Что стало с ним?

— Траубе остался тем же меланхоликом и неудачником, каким он, в сущности, был всегда. Он шел по жизни, отяго­щенный грузом всевозможных комплексов, у него была неиз­лечимая мировая скорбь и какая-то обида на весь свет. Комп­лексы появились еще в раннем детстве. Траубе нам расска­зывал о себе. Он из бедной семьи, отец у него был еврей, ла­вочник. Мать — сварливая и вечно всем недовольная немка.

Шель потушил сигарету.