— Отец Леона умер в 1938 году. Когда началась война, мальчику пришлось бросить учебу. В 1940 году его арестовали из-за какого-то пустяка. Мать, чтобы спасти собственную шкуру, стала ревностной нацисткой и отказалась от своего «нечистого» ребенка. Рассказывая о ней, Траубе говорил: не «мать», а «женщина, родившая меня». Из концлагеря он вынес тоже не столько физические, сколько психические травмы. Помолчав, Шель добавил:
— Траубе остался в Гроссвизене. Писал он мне редко, раза по два в год. А в последнее время мы обменивались уже только открытками.
— Вы его навестите?
— Да, наверное, я заеду в Гроссвизен и повидаюсь с ним.
— У вас уже все готово к отъезду?
Да, я получил паспорт, визу, билет, обменял деньги.
— И едете завтра?
— В восемь утра.
Главный редактор встал.
— Знаете, Шель, несмотря на нашу продолжительную и вроде бы обстоятельную беседу, у меня такое ощущение, что вы умолчали о самом главном. Пожалуй, репортаж о жизни в ФРГ не единственная цель вашей поездки. Не знаю, каковы ваши планы, и не стану допытываться. Если б вы хотели, вы бы рассказали мне сами. Я уверен, что вы не совершите никакого безрассудства. — В ответ на возмущенный жест Шеля он быстро добавил: — Нет, нет, я не думаю, что вы можете остаться там, это было бы…
— Безумием! — докончил Шель с улыбкой. — Не беспокойтесь. Признаюсь, там есть дела, которые меня интересуют, но все настолько туманно, что не стоит об этом говорить.
Главный протянул руку:
— Значит, все в порядке. Желаю счастливого пути.
* * *
Медленно шагая к трамвайной остановке, Шель размышлял о событиях последних дней. Завтра он покинет Вроцлав. Вспомнилось бурное послевоенное время. Он приехал сюда чужой, никому не нужный. Город встретил его неприветливо. В полуразрушенном здании вокзала толпились крикливые женщины, солдаты, штатские, пугливо озиравшиеся мешочники. В закоулках торговали консервами, сигаретами, водкой, радиоприемниками — всем чем угодно. Завсегдатаи варшавских рынков, торгаши из Вышкова и Малкани, из Кутна и Петркова использовали здесь свой оккупационный опыт.