Сейчас, в середине ночи, в этой крошечной, темной и душной ординаторской он по прозреваемой наитием связи вещей, почувствованной когда-то в избе староверов, вживе припомнил Серегу, начало заезда и как вон там, за столом, он «оформлял» его в чреде длинной очереди, задавая вопросы его дедушке.

Он узнал, что родители Сереги работали на чернобыльской станции и что, когда долбанул четвертый реактор, дедушкина дочь, мать Сереги, им-то, Серегой, и была в аккурат беременна...

Серега народился, мать и отец, поболев два-три года, умерли, а проживавший в другой области, а ныне вот и стране, дедушка забрал внука к себе в деревню.

Серега был брахицефал. Его лицо напоминало физиономию золотой рыбки или мордочку болонки – как будто бы кто-то «лепивший» чуточку сдавил его мягкими пальцами от лба к подбородку.

Хотя в росте (и это была глубокая личная трагедия) Серега отставал, физически он был сильный, и внутренние органы у него работали как часы.

Мудъюгин вел как раз на футбол старшую группу, а учителя расходились с педагогического своего совета.

Молодая, застенчивая еще Кира Анатольевна, краснея от чувства вины, окликнула его.

– Ах, – со вздохом сказала она, и мелодичный тихий ее голос дрогнул. – Наломала я, кажется, дров, Федор Кузьмич...

Она увидела в холле идущего в гуще с другими Серегу и догадалась, что это он.

О том, что Ироидушка так сразу отправит телеграмму, ей было совершенно невдомек.

Поручив «на десять минут» группу капитанам команд, Мудъюгин вошел в кабинет главного и стал ждать, когда его покинет супруга Виталия Федосеевича, она же старшая санаторская медсестра.

Дождавшись, он толкнул небольшую речь.

Сказал, что Густов, Серега, чернобыльский ребенок, апокалиптическое дитё, что он... – он тут сбился, – больной? умственно отсталый? дефективный?

Все это было не то. Живой, страстный и всеми, кто его знал, узнаваемый, Серега был отдельный, был сам по себе и весь, исчерпывающе не мог, как любой человек-личность, быть наколот на какую-нибудь называльную «научную» булавку.