Сказал, что «эротический порыв» был спровоцирован товарищами по палате, что началась третья неделя, что в деревне не пишут любовных писем и откуда он знал.

Что это не грязь, не похабщина и не непотребство, а восторг, неопытность и косноязычие чистоты.

– Да что это за такое, мын? – поднял «зеницы агнца стригомого» Виталий Федосеевич. – Ты об чем гуторишь-то, голубь-соколок?

Все словно закруживало и закручивало, уводя от цели. Все было как нарочно!

Когда Виталий Федосеевич были еще не Виталий Федосеевич, не главный врач детского ревмато-кардиологического санатория, а были Виталька. то бишь малы, сопливы и не понарошку, а по-настоящему простодушны, их юная годами, но остроумная учительница, уморившись от плохой дисциплины в классе, применила к нему педагогический прием.

«Виталий, – брякнула она наобум, – ты чего пёрушки воруешь? Чего парты пачкаешь-расходуешь? Ведь ты хороший, добрый мальчонка-ученик!

И почти что нечаянно попала– закодировала «мальчонку» на жизнь.

Сырым горячим яйцом лопнуло и растеклося в груди у поверившего Витали дотоле неведомое еще наслажденье от высшей похвалы.

Он и направление взял в сельсовете не в сельхоз-навоз, как прочие деревенские, а в «медицину», и не на лечебный факультет, а, чтоб добрым так добрым, на педиатрический... Ну а там-то, дальше, полегоньку да потихоньку, оно и выраженье в лице присочинилось: кротость с грустинкою.

В главврачах же, в единоначальниках, и пововсе легко сделалось творить одно добро, никто не возражал.

Одна была досада-беда. Бывшая и, так сказать, первая, старшая супруга, институтская, от брака с которой подросла уж взрослая дочь, раз в неделю звонила для своего удовольствия в санаторий и, если трубку брал не он, тонким и тверденьким, как шило, голосом просила пригласить к аппарату этого., то «козла», – говорила она, – то «гада», то «трясучего потроха», а то почему-то «пробирку с холодцом».