Ростом Серега был с десятилетнего и «без техники», но вынослив, силен и всю игру проводил на таком заводе, так всем составом «волновался и трепетал», что, будучи далеко не из лучших, не из артистов дела (каковые были) игроком, на круг оказывался полезным, – черною и малоэффективной стороннему взгляду, безостановочной работой.

Он так то и дело спорил, махал руками, так орал, доказывал – было – не было, штанга – гол и т. п., – столь горячился в межкомандных неустраняемых спорах, что от хрипловатого и без того всегда надорванного голоса к финальному свистку оставались одни ошметочки.

Воеже обезопасить и защитить «методу» от неизбежных запретительных нападок, Мудъюгин объявлял обыкновенный (дворовой) этот футбол «лечебным», а в условие участья выдвигал наличие шарфов, перчаток и спортивных шапочек, поскольку среди игроков попадались во и впрямь пережившие подлинные ревматические атаки.

– Ну а твои где? – спросил он про варежки у Се-реги в первую же их игру, вздев кверху его пятерню с короткими красными и растопыренными от возбуждения пальцами. – В корпусе оставил?

– А... нету! – следя за мячом, которым разминались в штрафной форварды с вратарем, отвечал тот с беспечностью. – Да мне не над-д! Я так... Мне не холод-н!

Так оно, собственно, и было, если без «медицины». В подобном настрое и состоянии можно хоть в прорубь, не простудишься ни за что.

Но Мудъюгин еще страшился нарушать правила и опасался делать исключения.

– У тебя, может быть, нету? – задавал наводящие он вопросы, готовый к нетрудной жалости. – Ни перчаток, ни варежек?

Не отрывая глаз от штрафной, Серега мотал темно-русой стриженой головой, мычал нечленораздельное.

В зачинальную ту, слишком праздничную игру Мудъюгин разрешил ему все же добегать как есть, а вечером старая его мать и сшила на зингеровской трофейной машинке злополучные рукавички.

Мудъюгин по-интеллигентски был очень доволен, но сам Серега подарку обрадовался мало.