Рабочий день генерала Чернина заканчивался. Он открыл сейф, достал початую бутылку армянского коньяка и медленно опрокинул серебряный штоф. Затем налил ещё и, чокнувшись с маленьким бронзовым бюстиком Сталина, стоявшим в глубине сейфа, дерзко и зло произнёс:

— Просрали государство мы, товарищ Сталин! Просрали!

Чернина не переставала удивлять фигура Горбачёва, его стремительный взлет…, больше всего поражала личная поддержка Андропова… Неужели больше не из кого было выбирать? Ведь Горбачёв при его университетском образовании был косноязычен, а его неправильное произношение просто смешит народ. Да и заслуг никаких… Даже напротив… После того, как он стал курировать сельское хозяйство, сидя в ЦК КПСС, мы стали закупать зерна в Америке в два раза больше, кризис сельского хозяйства углублялся, а его — в Политбюро, а ему — поддержка руководства КГБ… Тело Черненко ещё не остыло, а он уже был назначен генсеком. А эта удивительная любовь к нему западных политиков, эта странная поддержка Тэтчер: «мы с ним сработаемся»? Экономика страны трещит по всем швам, авторитет партии падает, а он разъезжает по зарубежью. Вместо того, чтобы накормить народ и почистить ряды партии, он объявляет «гласность» и «перестройку»…

Чернин нередко впадал в длительные размышления о личности Горбачёва и новой линии партии, но никогда в своих мыслях не доходил до конца. Он боялся прийти к страшному выводу об умышленном назначении Горбачёва в целях смены политического режима. Он боялся этой мысли, потому что не знал, что в этом случае надо делать? К кому апеллировать, кому докладывать?…

На рабочем столе электротехника больницы № 31 Андрея Пикина раздалась трель телефона. Звонил начальник отдела кадров. Через десять минут Пикин стоял в огромном кабинете с шестиметровыми потолками и двумя огромными окнами, из которых бил яркий солнечный свет. Ослепленный Пикин не видел человека, сказавшего: