Давным-давно попрятались воробьи. Перестали летать мухи. Сергей Ильич и тот предпочел уйти из сада, а крольчонок, удобно сидя на своем мягком хвостике, объедал листья, что были повыше и еще не успели сильно запылиться. Он до того был занят, что даже мигать было некогда.

И вдруг крольчишка подскочил и большими прыжками помчался в конец сада под кучу дров: первая же капля дождя больно клюнула его в спину, а он не любил, когда ему делают больно. Кроме того, он очень берег свою белую шубку, которую должен носить всю жизнь.

После того как спрятался крольчонок, сразу пошел дождь, да такой крупный, тяжелый и частый, что под ним не могли удержаться на ветках спелые сливы и абрикосы, и старые листья, и хрупкие кончики веток. Они крошились и падали в лужи вместе с дождем.

Трудно сказать, как долго это было. Непогода умеет растягивать время, потому что все с нетерпением ждут, когда она кончится.

Дождь остудил деревья и землю. Сырой, не летний ветер выдул тепло из всех укрытий и щелей.

— Да-а, погодка, — проговорил Сергей Ильич, печально глядя в сад сквозь марлевую занавеску. — В такую погоду хороший хозяин собаки из дому не выгонит.

Он закурил с тоски и тут же бросил папиросу — марлевая занавеска над его дверью робко качнулась.

На пороге уселся пес.

Он сел боком, как говорится, в профиль, и этим сразу все о себе сказал: «Я щенок отличной немецкой овчарки. Морда у меня как пистолет — длинная и острая; уши уже поднялись, хотя у левого еще чуть заваливается вперед самый кончик; лапы у меня мохнаты и не по росту велики, как, впрочем, и у всех овчарок, которым нет еще четырех месяцев. Ну, а то, что я кажусь таким тощим, — так это потому, что промок и шерсть ко мне прилипла. Вот и все. Для начала сказано достаточно».

Щенок подрагивал от озноба.