Сергей Ильич приподнял занавеску и позвал его. Но пес боязливо приник к порогу. Не просто оказалось втащить его в комнату. Он упирался и вопил, как будто его бьют.

А когда Сергей Ильич втащил наконец щенка, тот сел пирамидкой, прижался спиной к стене и отвернул вбок морду, чтобы не смотреть человеку в глаза.

Тут обнаружилось, что пес еще не все о себе сказал.

Не сказал, что у него сломан хвост. А это было несомненно— хвост лежал на полу не серпом, как у всех собак, а клином.

Не сказал он и самого главного — отчего у него такие страдальческие шишечки над глазами.

— Кто же ты такой? — тихо спросил Сергей Илаич. — Откуда ты взялся?

Пес, конечно, не ответил.

Сергей Ильич протянул ему кусок хлеба. Щенок жадно цапнул хлеб и — к двери!

— Ага-а, значит, еду тебе приходится воровать! Значит, тебя, беднягу, не кормят?! А может, ты вообще беспризорный?

Щенок держал хлеб в зубах и ждал удобной минуты выскочить во двор.

Сергей Ильич погладил его по мокрой голове и сказал несколько хороших слов таким тоном, чтобы тот понял, что это хорошие слова. И только после этого щенок начал есть. Ел быстро и шумно, заглатывая большие куски, почти не разжевав. Когда наглотался, стал громко икать. От икания все его тощее тело содрогалось, и он, как видно, смущался, то вправо, то влево отворачивая морду.

Дождь наконец перестал.

Сергей Ильич выпустил щенка во двор и очень удивился, потому что пес побежал не к калитке, а уверенно пересек двор, обогнул дом Анны Павловны и в самом углу, там, где начинается плетеная изгородь справа, лег на землю и на пузе прополз в соседний двор.

ГОЛОД НЕ ВСЯКОГО ДЕЛАЕТ ЖАДНЫМ

На следующий день, проснувшись, Сергей Ильич увидал сквозь марлевую занавеску такое, отчего сразу вскочил: на пороге, спиной к нему, сидели два совершенно одинаковых щенка. Они сидели, как стражи: один в правом углу, другой — в левом.