Щелкнула настольная лампа, и косой желтый луч тотчас осветил шахматную доску, всегда в готовности живущую на самом краю письменного стола. Доска находилась справа от монитора — так было удобнее считывать ходы с экрана и одновременно двигать деревянную рать. Издавна обитая в этой старой квартире и работая в небольшом кабинете, выходившим окном на улицу Красных фонарей, мужчина посредством Интернета наведывался в закрытый шахматный портал для избранных мастеров, выбирал самого искусного соперника и затевал долгую партию…

Игра особенно спасала в часы треволнений, после неудач и неурядиц. Шахматы он боготворил, а они, отвечая преданной любви, отвлекали, уносили от бренных забот, дарили покой.

В шахматах он преуспел — мало кому из партнеров удавалось взять над ним верх. Побеждая, Гроссмейстер расслабленно откидывался на спинку кресла; улыбнувшись, писал в поле программы короткую ремарку — благодарил поверженного соперника и с новыми силами брался за работу.

Однако случались и поражения. Редко. Крайне редко. Но все же случались. И в эти мучительные минуты вступала в исключительные права необычность оценки неудачной игры — неуемной фантазией завладевало придуманное им же Правило.

Жестокое и беспощадное Правило.

Прелюдии к чужой смерти проистекали по-разному. Все зависело от собственного расположения духа; от внешности, от поведения будущей жертвы.

На сей раз завладеть чужой машиной не удалось, однако осечка ничуть не выбила из колеи, не расстроила планов. Он умел надевать перед знакомством любую маску и с легкой непринужденностью становился серьезным, внимательным кавалером или неотразимым ловеласом, с нахальным обаянием атакующим подвернувшуюся красотку.

Жгучая брюнетка повстречалась неожиданно и скоро.

Одного беглого взгляда хватило сполна, чтобы понять настроение, уяснить намерения стройной привлекательной особы. Она была не из тех, что обитают на бесчисленных «стойбищах» улицы Красных фонарей в ожидании «голодных» клиентов. Ее не интересовал заработок. Ее влекли приключения, неизвестность, новизна ощущений. И это устраивало сорокалетнего мужчину — заурядных уличных шлюх он не переваривал и отвергал их участие в своих замыслах.