И все-таки "Ревизор" - гениальная пьеса. А Гоголь - гениальный писатель. Он как будто знал, что мы с Явой будем играть в "Ревизоре", и написал две роли Добчинского и Бобчинского. Совершенно одинаковые. Специально для нас. Чтобы мы не ссорились. Роли, конечно, не совсем главные. Но вы не думайте - без Бобчинского и Добчинского вся пьеса пошла бы вверх дном. Ее вообще бы не было. И не играл бы Кагарлицкий Хлестакова. Потому что Бобчинский и Добчинский выдумали, что Хлестаков - ревизор. Вот ведь что!

Как только мы с Явой это поняли, тут же и помирились.

Начались репетиции...

Э-хе-хе!..

Почему-то мы с Явой ничуть не сомневались в нашем артистическом таланте. Уж что-что, а всякие выкрутасы, разные штуки-трюки делать мы умели. Еще бы!.. На все село были знамениты.

- Вот артисты! - так прямо и сказал про нас дед Саливон.

А он в этом деле понимает. Когда-то давно, когда еще служил в армии, дед Саливон играл в оркестре. На самой большой трубе, которая называется бас-геликон. Она и сейчас лежит у него на чердаке, похожая на огромную улитку. На праздник, если дед Саливон хватит "по третьей", он иногда дает "концерт" бухает в свою трубу. "Как трубный глас архангела", - говорят старушки и крестятся. Но больше всех дедова игра нравится нашим собакам. После каждого "концерта" они восторженно тявкают до самой ночи. Да, уж раз дед Саливон сказал, что мы артисты, сомнений быть не могло.

Но на репетициях с нами что-то стряслось. Мы сами себя не узнавали. Это были не мы, а два каких-то слизняка, две мокрицы, два мешка с трухой. И тут мы поняли, что одно дело - говорить, что тебе самому пришло в голову, шутить и валять дурачка (как скажет мой отец), и совсем другое - произносить слова не свои, а написанные кем-то другим, то есть играть роль.

Мы не говорили. Мы как будто жевали резину. И нам было гадко. Было горько во рту и холодно в животе.