Но даже в этот момент, заказав явно унизительный для себя телефонный разговор, Бет и сама стоически держалась прямо: в ее голосе не слышалось ни мольбы, ни отчаяния. Бойс надулся спесью. Пульс вновь стал нормальным. Значит, хочешь разговаривать холодно, детка? Посмотрим, как ты заговоришь, когда я понижу твою нулевую температуру еще градусов на пять.

— Возможно, я смогу выкроить для тебя время завтра в десять тридцать, — сказал он. — Полчасика.

Уже давно никто не говорил Бет Макманн ничего подобного.

Оба начали мысленный отсчет, пытаясь выяснить, кто не выдержит первым.

…семь… восемь… девять…

— Отлично, — сказала она.

— Ты полетишь обычным рейсом? — Будь он проклят, если пошлет за ней свой личный самолет.

— Нет, Бойс. Я поеду на машине. Мне не улыбается мысль о том, что все целый час будут пялиться на меня в самолете.

Как бывшую первую леди ее по-прежнему охраняли агенты Секретной службы — очередная нелепая ситуация, в которой она оказалась вместе со всей страной: правительство обвиняет, правительство охраняет. Один фельетонист из «Таймс» беззастенчиво поставил вопрос ребром: если Бет Макманн в конце концов приведут на казнь, начнется ли перестрелка между агентами Секретной службы и палачом, делающим смертельные инъекции? В те дни задавалось очень много щекотливых вопросов.

— Значит, в десять тридцать.

Откинувшись на спинку своего кожаного трона, Бойс представил себе эту сцену во всем ее телевизионном великолепии: сотни телекамер и репортеров у входа в его манхэттенскую контору, крики, микрофоны, нацеленные на Бет, как магические жезлы, и фаланга агентов Секретной службы, ведущих ее сквозь толпу к двери. А на пороге ее приветствует он, одетый строго и элегантно, на английский манер. Завтра его лицо появится на всех телеэкранах мира. Его будут узнавать узбекские крестьяне, исследователи озонового слоя в Антарктиде, пенсильванские фермеры-менониты.