Я был обречен вечно томиться в этой постылой темнице. Но прошли века и тысячелетия. На небесах, как видно, обо мне забыли, предоставив сосуду носиться по воле волн, как ему заблагорассудится. И судьба сжалилась надо мной. Я свободен! Я могу превратиться во что захочу, я стану тобою, о мой злосчастный спаситель, а назавтра — правителем этого города и всей страны, и никто не заметит подмены… — и джинн захохотал. — А чтобы никто ни о чем не узнал, я убью тебя. Я превращу тебя в таракана и раздавлю одним ударом пятки! А став тобою, я проникну во дворец султана, я облекусь в плоть вашего повелителя. Затем соберу армию и двинусь покорять все четыре стороны света… Как жаль, что ты этого не увидишь, несчастный купец. Ты будешь мертв…

— О джинн, — подал, наконец, голос опомнившийся Синдбад. — Я не могу прийти в себя от изумления… Я не верю своим глазам… Это невозможно…

Джинн вперился в него пылающим взглядом и сказал:

— Я прочел твои мысли и знаю, что тебя удивило. Ты не можешь взять в толк, как я, такой громадный, поместился в этом ничтожном сосуде.

— Ты прав, о джинн. Именно об этом я и хотел у тебя спросить…

— То, что недоступно для смертного, с легкостью сделает самый заурядный ифрит, — сказал ибн Джалиджис.

— И все же я не поверю, пока не увижу собственными глазами, как это произошло, — сказал Синдбад.

— Ха-ха-ха-ха! — расхохотался великан. — Да если я захочу, я помещусь не то что в этой бутылке — в наперстке, в иголочном ухе, да в чем угодно!.. Ха-ха-ха-ха!

— Нет! Нет! Не могу поверить! — восклицал Синдбад. — Я читал в древних книгах, что этого не мог сделать даже сам Сулейман!

— Сулейман не мог, а я могу! — хвастливо молвил джинн. — Потому что я самый ловкий, самый хитрый, изворотливый и могущественный из всех джиннов в подлунном мире!

— И самый хвастливый, — набравшись смелости, возразил Синдбад. — Того, что не мог сделать сам Сулейман, джинну и подавно не совершить. Я человек торговый и меня не проведешь. Я знаю, что почем в этом мире.