Вечером прибежала Танюша с бутылкой портвейна, пирожками и банкой домашнего варенья. А следом заявилась понурая нетрезвая Алка. – Ты прости меня, Олечка… – Пьяно всхлипывала Алка. – Это не ты мне, это я тебе всю жизнь завидовала. Твоей чистоте, наивности, красоте… Я ведь никогда тебе не рассказывала: когда мой первый бабу завёл, не я его выгнала – сам ушёл. Я бы его простила. Я так его любила, скота! В ногах валялась, умоляла, угрожала, ребёнком шантажировала… И знаешь, что он мне тогда сказал? «Деревня ты. Даже поговорить с тобой не о чем. Деньги да памперсы. Хоть бы с подруги своей Оли пример брала. Сразу чувствуется и воспитание, и образование, за собой следит: свеженькая, стройненькая.» А я ведь, помнишь, раньше толстой и не была, после родов располнела…

Ольга и Танюша долго успокаивали Алку. Следом стала жаловаться Танюша, и утешать пришлось её. Настала очередь Ольги. Полночи они сидели за столом, вспоминали свои беды, которых им казалось много, радости, которых, казалось, было гораздо меньше. Плакали и смеялись. Говорили, что все мужики сволочи. Потом пели песни, пока в стену не застучали соседи.

В пятницу на Ольгу напало неожиданное упрямство, и она отказалась задержаться на работе, доделать отчёт вместо укатившей на зимнюю дачу коллеги. Решительно объявила, что торопится и, уже по пути домой, сама удивлялась, что на неё нашло. Ведь её никто не ждал, за исключением наглого рыжего Маркиза, злобного трюмо и говорящей телевизионной головы. Вечер утопал в сыроватом тумане, и вовсе уж тёплый весенний ветерок донёс сладковатый тюльпановый запах. Ольга замедлила шаг. Около подъезда стояла вишнёвая «шестёрка». Что-то вдруг дрогнуло внутри, замерло и ухнуло вниз. Человек в автомобиле курил. Завидев Ольгу, он вышел и выбросил сигарету.