— Эта девка рядилась в кружевные сподники, — говорила кухарка. — И то правда— у ней хватало родственников, кому хвастать!

Уши и щеки барчонка вмиг обварились до багрянца, белели только два рубца на пунцовой мочке, — он шагу не мог ступить дальше двери, прислонился к косяку и пялил свои целковые.

Им налили штрафные. Лева Трубников треснул свою рюмку за столом, а барчонку сама Катерина поднесла к двери: этот, говорит, что ли, мой нежный воздыхатель? выпей, сладенький, а то, гляди, совсем освеклился! Но он рюмки не взял — только пыжился, ворочал глазами да хватался рукой за сердце. А Лева треснул еще, закусил прямо из салатницы и говорит: не теряйся, она у нас добрая — проси, чего надо, получишь вдвое! Барчонок на него так и зыркнул — только теперь, небось, начал понимать, что его дурачат. А Лева опять: смотрите, как ему наша Катька по нраву, он ее сейчас до костей проглядит! — и давай ржать, следом все, только барчонок и слова не сказал, до того его хватил столбняк.

Все же его усадили за стол и вставили в пальцы рюмку. Вид у него был такой, что, казалось, будь на полу ковер или какая-нибудь щель в обоях, так он бы туда с радостью влез, лишь бы укрыться с глаз долой.

— А представьте-ка, что творилось у него в голове!

Веселье покатилось дальше: пили и снова наливали, хохотали, горланили песни, тискали задастых девок, — потом Катерина уселась барчонку на колени и давай пихать ему в открытый рот соленые грибы со сметаной. Хохочет, как тот пялится и рта закрыть не может, хоть сметана уже течет с подбородка. А один молодец подскочил к Леве с какой-то бумажкой и говорит: глянь, Катьке новую поэзию подкинули, почище прежних! Лева взял бумажку и стал читать, перекрывая гам: