— Блондин в черном дождевике, — объяснила Мэвис. — Ты не сталкивался с ним в дверях?

— В дождевике? Да на улице семьдесят пять градусов, — сказал констебль. — Уж я бы заметил дождевик.

— Он был извращенец! — крикнул кто-то из глубины бара.

Тео опустил голову и окинул взглядом хозяйку:

— Парень перед тобой обнажался?

Разница в росте у них была почти в два фута, и Мэвис пришлось на шаг отступить, чтобы заглянуть констеблю в глаза.

— Да нет же, черт. Мне нравятся те, кто показывает товар лицом. Этот парень искал дитя.

— Так тебе и сказал? Просто зашел сюда и сказал, что ищет ребенка?

— Точно. Я уже совсем было хотела его поучить…

— Ты уверена, что он не своего ищет? Такое бывает, знаешь ли, — рождественская толчея, дети теряются…

— Нет, он не конкретного ребенка искал, он искал вообще дитя.

— Ну, может, ему хотелось стать кому-нибудь Старшим Братиком, или Тайным Сантой, или еще чего-нибудь… — сказал Тео, являя тем самым веру в доброту человеческую, улик которой у него было от крайне мало до совершенно никаких. — Сделать ему что-нибудь хорошее на Рождество.

— Черт побери, Тео, тупица ты ебанутая, да попа не надо отрывать от алтарного служки фомкой, чтобы понять, что он пацанчику не катехизис на ушко читает. Этот парень — извращенец.

— Что ж, тогда мне, наверное, надо бы сходить его поискать.

— Да уж, наверное, давно уже пора как надо бы.

Тео совсем уже нацелился к выходу, но развернулся к Мэвис снова:

— И я не ебанутая тупица, Мэвис. Не надо со мной так разговаривать.

— Извини, Тео, — ответила хозяйка, опуская «луисвилльскую дубину» в знак искренности своего покаяния. — А чего ты вообще заходил-то?

— Не помню. — Тео подчеркнуто воздел бровь.

Мэвис ухмыльнулась. Хороший он парень, Тео, — дурковатый, но хороший.

— Вот как?

— He-а, я просто хотел уточнить, как у тебя с едой будет на Рождество. Ты же барбекю хотела устраивать, правильно?