– Как же теперь быть, девонька? – спрашивала Настасья Павловна, озабоченно вздыхая. – Ведь конец месяца, отчеты составлять надо. Ты умеешь ли?

– Нет, тетя Настя, – ответила хмуро Саня, – но вызывать ее не стану.

– Да, конечно, это непорядок, – согласно кивала головой Настасья Павловна и, видя удрученность Сани, весело воскликнула: – Да что ты голову повесила! Справимся вдвоем-то как-нибудь. Приходилось нам и такими делами заниматься. Вспомним.

Почти неделю просидела Саня за отчетом вместе с Настасьей Павловной. И удивлялась множеству всяких отчетных форм: отчитываться надо и по багажу, и по грузам, и по билетам, а потом еще по воинским билетам отдельно; по местному сообщению отдельно, по прямому сообщению опять отдельно. А потом еще и по денежным запискам. И всего не перечислить. И вот когда множество ведомостей подошло к концу, от начальника движения дороги пришел приказ, в котором объявлялся кассирше выговор, а Сане – начет за незаконную выписку двух билетов.

– Ну вот и рассудили, – с горькой усмешкой сказала Настасья Павловна. – Кому пышки, а кому еловые шишки.

Это первое наказание не заставило Саню сетовать на людскую несправедливость. «Наплевать, что я уплатила три сотни, зато человека спасла», – твердила она про себя.

Но не остался незамеченным этот добрый шаг сослуживцами Сани, людьми, как думала она, равнодушными и эгоистичными.

Однажды за обедом, разливая по тарелкам пахучие, перетомленные, бордовые от красных помидоров щи, Настасья Павловна сказала Сане:

– Давеча ко мне заходил Кузьмич с Шилохвостом, по твоим делам.

– По каким это моим? – спросила, настораживаясь, Саня.

– Говорили, мол, одной начальнице отдуваться за Крахмалюков несправедливо. Надо три сотни уплатить всем поровну.

– Еще чего выдумали! – недовольно воскликнула Саня, наклоняясь к тарелке и чувствуя, как лицо ее заливается краской. – Заплатила, и все тут.

Немного спустя, оправившись от смущения, Саня вдруг рассмеялась.