что люди в Калагасте живут теперь почти одной охотой на гигантских крыс; он готовит арканы из тонкой кожи, когда ему приходит на ум этот палиндром — atar a la rata; замерев с арканом в руке, глядя на Лауру, которая стряпает, напевая вполголоса, он думает о том, что палиндром лжет и говорит правду, как и все зеркала; конечно же нужно связать крысу — это единственный способ держать их живыми, пока не рассуешь по клеткам и не передашь Порсене, который грузит их в машину, идущую по четвергам на побережье, где ждет пароход. Но ведь это и ложь, потому что никому еще не удавалось связать гигантскую крысу, разве что в переносном смысле, — схватив за шею рогатиной и затягивая петлю арканом, пока не забросишь ее в клетку, держа руки подальше от кровавой пасти и когтей, полосующих воздух, как осколки стекла. Никто и никогда не свяжет крысу, тем более после той лунной ночи, когда Илла, Йарара и остальные почувствовали, что крысы меняют тактику, становятся все опаснее, невидимые, скрытые в убежищах, которыми раньше не пользовались, и что ловить их будет с каждым разом все труднее, поскольку крысы теперь их знают и даже им угрожают.

— Еще три или четыре месяца, — говорит Лосано Лауре, которая ставит тарелки на стол под навесом у ранчо. — А потом сможем перебраться на ту сторону, похоже, там стало потише.

— Возможно, — отвечает Лаура, — но лучше вперед не загадывать, сколько раз мы уже ошибались.

— Да. Но не останемся же мы здесь навсегда охотиться на крыс.

— Уж лучше так, чем перебраться на ту сторону и самим стать крысами для тех.

Лосано смеется, затягивает другой узел. Им, конечно, не так уж плохо. Порсена платит за крыс поштучно, и этим живут здесь все, пока будет на них охота, будет и еда в Калагасте, датская компания, присылающая из Копенгагена суда, с каждым годом требует все больше крыс, Порсена считает, что они используют их для лабораторных опытов по генетике. Хоть на это сгодятся, говорит Лаура.

Из колыбели, которую Лосано смастерил из пустого ящика от пива, доносится первый протест Лауриты.