Лосано зовет ее хронометром, хныканье всегда раздается именно в ту минуту, когда Лаура кончает готовить еду и натягивает на бутылочку соску. С Лауритой им и часы ни к чему, она указывает время точнее, чем сигналы по радио, со смехом говорит Лаура, берет ее на руки и подносит бутылочку с соской; Лаурита улыбается, у нее зеленые глаза, и обрубок правой руки похлопывает по ладони левой, как по барабану, крошечное розовое предплечье заканчивается гладкой полусферой кожи; доктор Фуэнтес (который вовсе не доктор, но в Калагасте это не важно) сработал отлично, и шрама почти не видно, словно у Лауриты и не было никогда руки, руки, которую сожрали крысы, когда жители Калагасты стали охотиться на них за деньги, что платили датчане, и крысы отступали до тех пор, пока однажды не бросились в контратаку, яростное ночное вторжение вызвало паническое бегство, это была открытая война, после которой многие отказались от охоты на крыс, перебивались кое-как при помощи капканов и ружей, стали опять сажать маниоку или уходили на работу в другие селенья в горах. Но остальные продолжали охотиться, Порсена платил поштучно, и грузовик отправлялся на побережье каждый четверг; Лосано первый сказал, что не бросит охоту, сказал прямо здесь, на ранчо, пока Порсена разглядывал крысу, которую Лосано забил сапогами, в то время как Лаура мчалась с Лауритой к доктору Фуэнтосу, но уже ничего нельзя было сделать, только отрезать искалеченную часть руки, оставив этот безупречный шрам, чтобы Лаурита могла придумать свой барабанчик, свою нешумную игру.

Мулата Иллу не тревожит, что Лосано играет словами, с ума каждый сходит по-своему, думает он, но его настораживает то, что Лосано увлекается и начинает требовать, чтобы все вокруг подстраивались под его игры, чтобы Илла, Йарара и Лаура следовали за ним и в этом, как следовали во многом другом со времени бегства по северным ущельям после резни.