Милиция потом разбиралась. Списали всё на несчастный случай. Зато односельчане твердили в одну душу: сама себя убогая порешила. А раз так, то и не дали староверы согласия хоронить её вместе со всеми на кладбище: по нашей вере самоубийство — грех.

Одна лишь старуха Кисуриха за калечку заступилась, да и то как: — «Убили Стоянцы Богом обиженную, штобы не кормить. Сами убили!» — уверяла она всех так, словно была очевидцем произошедшей смерти. Кисуриха всю свою долгую жизнь со всеми враждовала и всех ненавидела.

Сколько нервов пришлось потратить, прежде чем похоронили отравившуюся! Односельчане — все как один староверы — предупредили и главу местной сельской администрации, и участкового милиционера: попробуйте, мол, только дать разрешение похоронить на кладбище! И власти сдались: дали добро на то, чтобы закопать усопшую в конце огорода.

Яму Ольга копала вместе с дедом Гришкой, бывшим колхозным конюхом, который чуть моложе Ольгиной свекрови, да к тому же ещё и хромой на одну ногу, ибо был серьёзно ранен в Великую Отечественную войну. Больше помогать никто не стал: без магарыча «ни один дурак» не согласился. А на магарычи у Стояновых денег не было. Не было их и на то, чтобы справить поминки. Денег едва хватило, чтобы гроб в прокат на четыре часа взять, а потом вернуть его в контору.

Схоронила бедолагу, по определению деда Гришки, как безымянного солдата в войну: без попа, креста над могилой и поминального застолья.

— Царствие ей небесное! Пусть лежит и на нас не гневается, — плакала днями, а иногда и ночами свекровь, и этим своим плачем просто вынимала из Ольги душу.

— Мама, мы сделали всё, что смогли.

— Да я понимаю, и всё-таки…

Кончилось всё тем, что Ольга попала с инсультом в районную больницу. Ухаживать за нею было некому, пенсии едва на шприцы да на шоколадки медсестрам хватило, питание было такое. Впрочем, в Ольгином ли положении на больничное питание жаловаться? Выкарабкалась кое-как к ноябрьским праздникам.