Домой на попутке добралась, а там сюрприз: дом на замке, на дворе — «ни куренка, ни цыпленка» и, главное, свекровь невесть где. Потом выяснилось: ключ от дома у соседки, свекровь умерла, пятерых кур съели те, кто занимался похоронами.

— Другая неделя уже пошла, как преставилась Матвеевна, — рассказала соседка. — Я её мёртвой нашла на полу возле кровати. Она перед этим два дня из дому не показывалась. Могилка её на краю кладбища, там, где акация разрослась.

Был ветреный, промозглый сырой день. Разнокалиберные, но все как одна тяжелые тучи ползли по небу, сменяя друг друга. Дождь то усиливался, то лениво и реденько сыпался с низких небес на голые кусты акации, могильные пирамидки и кресты, холод проникал под тоненькую болоньевую черную курточку, и Ольга, зябко ёжась, прятала озябшие красные руки в рукава, словно в муфту, прижимала их к груди. Над свежим бугорком свекровиной могилы высился невысокий, старый, треснутый во многих местах крест, омытый дождями и высушенный ветрами и солнечными жаркими лучами до белизны. Раньше он возвышался над другой могилой и был покрашен в голубой цвет, но потом, когда на его месте появился новый памятник, крест за ненадобностью выбросили в мусорку на краю погоста, и наверняка быстро сгнил бы там без толку, кабы волею обстоятельств не получилось так, что он должен и может послужить своему предназначению ещё какое-то время.

Ольга стояла у могилы, опустошенная болезнью и лекарствами, глаза её были сухими, бескровные, синеватые губы плотно сжатыми.

— Крестик надо бы при случае покрасить, — думала она, — Но это весной, к Пасхе. Пасха в следующем году будет ранняя — четвёртого апреля.

На крест неожиданно камнем упал шустрый тощий воробей, боязливо зыркнул на Ольгу маленькими тёмными бусинками глаз, чирикнул, вспорхнул и был таков.