То, что ты глупа, меня не трогает. То, что ты бесполая, – с этим я научился жить. Но твое поразительное новоанглийское самодовольство… Допускаю, что это качество было даже необходимо нам в период, когда страна только создавалась, но сейчас, в наш век «всеобщего смятения», это попросту удручает.

Он то и дело поглядывал в ее сторону, и вдруг она повернулась и посмотрела на него, будто ее ударили, и при этом лицо ее было странно застывшим, словно его взяли и превратили в подцвеченный фарфор, не забыв даже про ресницы.

– Я просила тебя помолчать, – проговорила она. – Ты сказал сейчас такое, о чем я вовек не забуду.

Бездна вины поглотила его, к лицу прилила удушливая волна, он уперся глазами в дорогу и угрюмо вел автомобиль. Хотя они двигались с хорошей скоростью в шестьдесят миль – благо машин по субботам немного, он так часто мотался по этой дороге, что все отрезки пути стали восприниматься в единицах времени, и ему казалось, что они ползут, как минутная стрелка на часах, от одного деления к другому. Конечно, было бы тактически правильно не ронять своего достоинства и как можно дольше не нарушать повисшего молчания, но он не мог противостоять внутреннему убеждению, что еще несколько членораздельных звуков – и будет восстановлено тонкое равновесие, которое с каждой милей все больше куда-то смещалось. И он спросил:

– Ну что там Пуговка? Как она?

Пуговкой они звали свою маленькую дочку. Прошлым вечером они ушли в гости, оставив ее дома с высокой температурой.

Джоан, давшая себе слово не говорить с ним, замялась, но чувство вины пересилило злость.

– Температура упала. Из носа льет в три ручья.

– Лапочка, – не выдержал он, – мне сделают больно?

Удивительно, но факт: он никогда раньше не сдавал кровь.