Снег оказался холодным, проникающим, точно огнестрельное ранение.

Олигарху стало жестко. Потом жарко. Перепады температур и образов детства пронеслись товарняком за несколько мгновений, раз-два-три, на месте фигура замри. Олигарх замирает, теряя остатки разбитого сознания.

…растрачивает остатки сознания, словно падает в толщу слепой воды.

Здесь, на глубине, где тихо и сонно, совсем не зябко, наоборот, тепло, всё теплее и уютнее. Вот уже и снег перестаёт колоться сквозь одежду, звуки улицы становятся глуше, зрение отключается и ты не видишь, как к тебе подбегают охранники, как тормошат, вытаскивая из карманов мобильные телефоны, вызывают скорую помощь, что мчится через весь город… Он видит испуганное лицо жены, наплывающее сверху, и самого себя, остроносого и рано поседевшего, склонившегося над своим серым и почти безжизненным лицом.

Олигарх понимает, что видит себя со стороны, лежащим на накрахмаленных, жестких словно хлебцы, простынях, и мысль о том, что он умер выплывает из горла и начинает рыбкой тыкаться в сонный мозг, нет, весь я не умру, думает его мозг и если думает, значит, жив…

Однажды так уже было, когда в далёком детстве он чуть не утонул в бочке с дождевой водой. Гостил в деревне, пускал кораблики, перегнулся и, вниз головой, плавно ушёл в безвкусный квас. Внутри бочки оказалось спокойно, мирно… Сознание расширилось, словно ты не в бочке, а в бесконечном океане. Бабушка его тогда спасла, за ноги вытащила, вот теперь Олигарху и кажется, что он снова в детство вернулся, в ту самую бочку…

Несмотря на то что Олигарх впадает в плавную кому, органы чувств продолжают работать, другое дело, что всё, что отныне происходит с его телом кажется ему второстепенным. Словно он живёт под водой и видит во все стороны своей жизни, видит то, что было раньше, видит то, что будет после, и эта одновременность и это разнообразие занимают его больше всего остального – всей жизни, которая в нём ещё осталась.