— Что ж, давай, — согласился Одинцов, и они опять выпили, и затем что-то случилось.
Смакуя густой кофе с коньяком, добавленным по примеру дяди, Роман отвлекся лишь на мгновение и тут же услышал упавший и расколовший пространство нежный звон, — ему показалось, что рядом появился некто совершенно посторонний и внимательно наблюдает за ним, — ощущение это было сильным и устойчивым. Ему стало не по себе, и с языка уже была готова сорваться насмешливая фраза о нечистой силе, но, взглянув на дядю, он осекся. Перед ним сидел совершенно незнакомый человек, с пристальными, проникающими глазами, с молодо отвердевшим в какой-то своей далекой мысли лицом. «Что за черт», — сказал Роман самому себе, пытаясь осмыслить происходящее и не подпасть под непонятное настроение, он не терпел душевной дряхлости, не признавал всяческой чертовщины, а сейчас все выламывалось из его недолгого жизненного опыта, и он растерялся.
— Ты совсем не помнишь, отца, Роман? — неожиданно спросил Одинцов, и даже его голос показался Роману чужим, хрипловато-настораживающим, и в то же время опасный рубеж был уже позади, в застывшей было груди вновь стала разливаться слабая, приятная теплота. «Коньяк? С непривычки? — подумал Роман. — Кто знает, возможно, у дяди такой забористый коньяк!»
Он остро взглянул в лицо Одинцова и, не опуская глаз, не скрывая удивления, сказал:
— Мне всегда казалось, что ты терпеть не можешь моего бродягу-отца, и мать об этом говорила… Жив ли он вообще? Что-нибудь случилось?
— Женщина — иной мир, иная планета, к ее словам и оценкам следует относиться весьма сдержанно, — еще больше озадачивая племянника, сказал Одинцов.