Тут он услышал, что она набирает номер. Он обогнул угол и увидел ее под лестницей. Мать стояла, зажав голубую телефонную трубку между плечом и подбородком, одной рукой набирала номер, а вторую держала перед собой, сжав кисть в кулак так, что костяшки пальцев побелели. У нее на лице было странное выражение, какого Тим раньше никогда не видел. Немного испуганное, нервное, вроде того. Он не понимал. Если она его и заметила, то вида не подала, хотя он возился достаточно громко. Гудки на другом конце провода смолкли, и кто-то ответил.

– Черномазые, – вдруг прошипела его мать, -грязные ниггеры, убирайтесь отсюда в свой Питтсфилд. Сваливайте, пока целы. – И она быстро повесила трубку. Ее сжатая в кулак рука дрожала, а другая, как только она выпустила трубку, тоже начала подрагивать. Мать резко повернулась, будто учуяла его по запаху, как олениха, и застала Тима врасплох, с изумлением глядящим на нее.

– А, это ты,- сказала она, и ее лицо – все, кроме глаз – расплылось в улыбке.

– Кому ты звонила? – спросил Тим, хотя собирался сказать совсем не то.

– Это была шутка, Тим, – сказала она, – розыгрыш.

Тим пожал плечами и направился к задней двери.

– Я пошел гулять,- сказал он, не оглядываясь. Он знал, что теперь мать не станет его задерживать, потому что он ее подловил.

Он выбежал под дождь, промчался мимо двух кустов сирени и полетел вниз по склону через высокую пожухлую траву; его кеды промокли насквозь уже через пару шагов. Старенький дом Гровера Снодда с коньковой крышей приветствовал Тима из-за огромного клена. Когда Тим был младше, он думал об этом доме как о живом существе, и каждый раз, подходя, приветствовал его, словно дом и впрямь дружелюбно поглядывал на него из-за клена, подмигивая, как старому приятелю. Тим еще не повзрослел окончательно, чтобы отказаться от этой игры; с его стороны было бы жестоко перестать верить, что дом живой. Поэтому Тим, как обычно, поздоровался: «Привет, дом».