«Ты чего?»– крикнул я. В ответ он тряхнул задом и, звенькнув сбруей, на шаг-другой отступил назад. Он все так же стоял ко мне мордой. Мне доводилось слышать о том, что пони умеют предупреждать об опасности, но, когда я посветил лампой вокруг, все вроде было в порядке. Стойки по обе стороны полотна не кренились, крепь была целая, хорошая, кровля песчаника без единой трещины. Мышка шуршала газетой, в которую был завернут мой завтрак. С поперечной балки, словно вымазанное молоком и заляпанное грязью козье вымя, свисала плесень. Под сводом было гулко, как в колоколе. «Кончай баловать, Серый, иди сюда», – сказал я и сделал в его сторону несколько шагов. В ту же минуту полтонны кровли накрыли место, где я было уселся.

Все это, конечно, исключительные случаи, важнее, что за несколько сотен каторжных смен, ползая в наклонных пластах, мы по-настоящему привязались друг к другу. Загруженная вагонетка весила под шестьсот килограммов. На участки-то она легко катилась. Зато, когда ее нагрузят, тогда и скажутся несмазанные подшипники и вывихнутые от перегрузок оси: колеса не вращались. И полотно там было неровное, ухабистое, рельсы юлили, как им приглянется, и вагонетки то и дело сходили с них. От тех дней у меня вся спина в шрамах. Бывало, выжимались до последней капли, зато обо мне ходили легенды. «Самый проворный на свете откатчик»– такая у меня была репутация, и я был обязан ею только Серому.

Что это так, подтвердил случай, когда Серый захромал и я неделю промучился с его заменой. Поразительно, как ближайшие соседи по конюшне могут быть такими разными. Этого звали Художник, его денник был следующий после Серого. «С тем ты хорошо спелся, теперь этого обратай, – наказывал мой приятель конюх. – Он, в общем-то, ничего, только немного дерганый». Конюх еще долго говорил, вовсю хвалил меня. Ближайшие день-другой эти похвалы были мне особенно дороги. В двух словах: это была не лошадь, а самая настоящая свинья.