С тех пор каждый раз, когда Чжуан испытывал творческие муки, он бросал взгляд на портрет наставника — совсем как Лу Синь поступал с портретом своего японского учителя Фудзино. Но ему, в отличие от Лу Синя, подобные взгляды не прибавляли смелости, помогающей создавать беспощадные произведения о так называемых «благородных мужах». Чжуан Чжун жил в мире собственного воображения, а что это был за мир, я пока говорить не буду. Наберись терпения, читатель, и постепенно все узнаешь.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Отрицание отрицания. Чжуан Чжун выходит из колыбели и впервые ощущает прелесть боевого искусства
Время летело стрелой, дни и месяцы мелькали, словно ткацкие челноки, и за всеми нашими разговорами подошла весна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Что это была за весна! То оттепель, то заморозки, «расцвет природы», то снова «пасмурно и мрачно». Различные течения то возникали, то исчезали, с люд происходили всякие удивительные превращения, не именно в этой обстановке и выявлялись способност настоящих героев.
Чжуан Чжун снова сидел в кабинете Вэй Цзюе снова на краешке стула, потому что, хотя и был его учеником уже несколько лет, обладал достаточным умом, чтобы не задирать нос. Вместо этого он с пеной у рта излагал учителю сюжеты всех своих произведений, а Вэй Цзюе послушно помогал его творческому процессу. Чжуан пока еще не воспарил в небе и именно поэтому уважал Вэя, как и прежде.
— Учитель Вэй...
Вэй Цзюе снова протестующе вздымал руки, точно в гимнастической фигуре «птица задирает хвост», но его преданный ученик давал понять, что он никогда не ошибается в своих обращениях:
— Учитель Вэй! Председатель Мао в докладе на высшем государственном форуме выдвинул лозунг «Пусть расцветают все цветы, пусть соперничают все школы». Я думаю, что это должно привести к грандиозному расцвету литературы и искусства...