Зачем надрывается на работе мама, зачем она крутится от зари до зари, лелея свою чугунную ненависть к миру? Зачем сам Тимофей Михалыч тянет на себе концерн, как бурлак баржу, когда рядовые сотрудники не столько работают, сколько жадно живут? И какого они решили, что ей уготована та же лямка?

Она лепетала сбивчиво, многословно, но на удивление раскованно – словно осознавала, что воду можно будет сцедить, вырезать при монтаже все несуразности, сохранив спелую, душистую мякоть основных высказываний героини.

– Ты же знаешь, что бухгалтерша из меня никакая, – откровенно признавалась Анжелка, взывая к профессиональным инстинктам Дымшица. – Хочешь, я прямо завтра напишу заявление об уходе?

– Мне не горит, – отвечал Дымшиц, с удовольствием разглядывая свою протеже и гораздо более определенно думая о том же, о чем она интуитивно догадывалась: что нынешний вечер, такой вроде бы случайный, кроился по лекалам вечных сюжетов.

– Мне не горит, – отвечал он. – Да и тебе, душа моя, всего ничего осталось дотерпеть до экзаменов.

– Я не буду поступать, – сказала Анжелка.

Тимофей Михайлович удивленно заломил бровь.

– Не хочу и не буду. Я, Тима, до смерти боюсь всех этих экзаменов, собеседований, зачетов – я не хочу, не умею доказывать незнакомым людям, что я не дура, и не считаю это позором. И не хочу поступать по блату, чтобы потом за моей спиной пять лет шушукались и тыкали пальцами. А главное – мне до лампочки экономика кино. Я не гожусь в это дело, а от бухгалтерии меня конкретно тошнит.

– Чем же ты думаешь заняться?

– Ничем, – сказала Анжелка, отважно посмотрела на Дымшица и отвела взгляд.

– Однако, – вежливо удивился тот.

– Я хочу быть собой, а не маминой дочкой. Я хочу спать столько, сколько мне хочется, делать или не делать то, что мне хочется. И вообще. Я взрослый человек, Тима, и лучше вас знаю, что мне надо.