– А ты просчитала, душа моя, реакцию мамы на таковые твои слова?

– Вот то-то и оно, – сказала Анжелка.

– Разговор, я вижу, серьезный, – вздохнув, заметил Тимофей Михайлович. Он повертел бокал, с укоризной разглядывая содержимое, потом сказал: – Давай-ка для разгона выпьем за твое полное совершеннолетие…

Они чокнулись, Анжелка радостно встрепенулась от красоты звона и грациозно пригубила шампанское. Сама прелесть, подумала она о себе.

– Спасибо тебе за розы. Они до сих пор стоят, хотя совсем высохли.

– Извини, что не сумел преподнести лично. Работы действительно выше крыши, хотя, ты права, это не оправдание… Но все-таки – как ты думаешь преподнести эту ахинею маме?

– Я не знаю, – сказала Анжелка, не успев зацепиться за «ахинею».

– Мама скажет, что видала твою свободу в гробу.

– Или похлеще.

– Или похлеще. Да я и сам, откровенно говоря, полагаю, что свободы на этом свете нет. – Он посмотрел на Анжелку, потом добавил: – А для тебя, дочки Веры Арефьевой, нет и подавно.

– Это почему же?

– А потому, душа моя, что душа твоя обретается в бренном теле. Она заключена в грудной клетке, а не парит в небесех. Потому, опять-таки, что над нами властны законы физики, химии, биологии. Законы, заметь, а не пошлые рекомендации. А для тебя, как для богатой невесты, актуальны также законы социальные… Я понятно выражаюсь?

– Ты туманно выражаешься, – мрачно сказала Анжелка. – Притом на тему, которую я знаю конкретно.

– Ну вот, тем паче.

– А разве ты не свободный человек?

Тимофей Михайлович хмыкнул.

– Я бежал долго и быстро, как сказал один известный философ, – он с достоинством почесал в бороде. – Я петлял, как заяц. Так хитро петлял, что забежал за спину миру, который гнался за мной. Я полагал, это большая разница – он меня или я его. А он даже не почесался. Так что, если хочешь знать правду, изволь: я замазан. Я по уши в этом дерьме, Анжелка.