Анжелка кивнула.

– А можно прямо? – спросила она перед поворотом, огибающим Тимирязевский парк; Дымшиц, проверившись, въехал в распахнутые настежь ворота, выключил скорости и, несколько подрастеряв дар речи, с преувеличенным вниманием озирался по сторонам. Не было никого. Машина, с хрустом приминая мерзлый мартовский снег, катилась по темной аллее парка, потом остановилась сама.

– Хочется немножко такого, – сказала Анжелка, имея в виду тишину и лес.

Дымшиц кивнул. Анжелка нажала кнопку на подлокотнике – стекло поехало вниз, впуская лес в машину, и он вошел, влез, по-ночному косматый, страшный и жалкий, весь помятый, взлохмаченный, прошитый фарами, с лунками оттаявшей земли вокруг каждого дерева, с застывшими слюдяными следами вчерашних людей.

Она вдохнула его, закрыла окно и попросила выключить фары.

Они сидели молча, в странном вязком оцепенении: Дымшиц опять думал о лекалах вечных сюжетов, а Анжелка не думала ни о чем, разрастаясь изнутри лесом.

– Оно откидывается? – спросила она про кресло.

– Интересно, что ты такое задумала, душа моя, – смачно пробасил Дымшиц. По-моему, это чревато.

– Вот тут, да?

– Это катапульта.

– Что?

– Нажмешь ее и вылетишь из машины как миленькая.

– Ну и фиг с тобой, – подумав, прошептала она. – Вылечу так вылечу. Поцелуй меня на прощание.

Дымшиц нагнулся и поцеловал ее в лоб. Анжелка притянула его за шею, нашла губы, едва не заблудившись в колючих зарослях бороды, и поцеловала сама. Он ответил долгим, жадным, вязким поцелуем. Потом…