– Сто-оп, – прохрипел Дымшиц, взял ее за плечи и оторвал от себя. Сидеть… Приехали.

Он схватился за руль, хмыкнул, отбарабанил когтями яростное стаккато, потом сказал:

– Послушай, душа моя, я имею сообщить тебе нечто в высшей степени трогательное…

– Валяй, – сказала она деревянным голосом без интонаций.

– Я давал твоей матери слово, – он откашлялся, переводя дыхание, – что не трону тебя, кхе-кхе, пока ты совсем, окончательно не повзрослеешь. И ты знаешь, душа моя, я намерен это слово сдержать.

За его спиной с мягким пружинящим звуком разверзлось Анжелкино кресло, она опрокинулась на спину и лежала, выпростав руки из шубы, как будто грохнулась в обморок.

– Здорово… – прошептала она. – Повтори, пожалуйста, что ты сказал, я не расслышала.

Дымшиц хмыкнул и захрустел обшивкой руля, обдумывая послание без обид. Анжелка, прошуршав, змейкой заползла к нему на колени, свила гнездо из нежных льняных волос, сложила голову, задышала в пах. И когда Дымшиц, сообразив, что ему элементарно расстегивают ширинку, глупым голосом строго спросил:

– А что это мы, собственно говоря, делаем? – ему свистящий девичий полушепот ответил:

– А это мы объясняем старым козлам, что мы давно окончательно повзрослели, – с этими словами она сжала в кулачок волю Дымшица, замкнула волю Дымшица в свои уста, и он, откинувшись в собственном сиденье, со страшной силой полетел навстречу Анжелке.

Грудь ее пахла снами, терпким ароматом девичества, а лоно – змеей и железом, окислом серебра, проявителем и закрепителем неправедных мужских вожделений. Ноги порхали по салону, упираясь то в крышу, то в лобовое стекло, словно большая попавшая в клетку птица, а сама Анжелка выскальзывала из рук живой ртутью, серебряной змейкой, барахтающейся в выползине задранного до подбородка платья. Она оставила ему только грудь, она трахалась, как в чадре, прикусив подол, и улетала, царапая коготками кожу обшивки; Дымшиц, которого после нежной прелюдии ловко, почти профессионально обули в презерватив, подавил в себе опасную для любви оторопь, пробормотал нечто вроде «кто кого тут того» – тем не менее ощущал непонятную собственную отстраненность, словно эта не девочка и не женщина имела его наподобие мужской куклы.